Неточные совпадения
Он мог бы чувства обнаружить,
А
не щетиниться, как зверь;
Он должен был обезоружить
Младое сердце. «Но теперь
Уж поздно; время улетело…
К тому ж — он
мыслит — в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он
зол, он сплетник, он речист…
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных слов,
Но шепот, хохотня глупцов…»
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир!
Катерина Ивановна нарочно положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых «ноги она будто бы
не стоила», тем более что до сих пор, при случайных встречах, та высокомерно отвертывалась, — так вот, чтобы знала же она, что здесь «благороднее
мыслят и чувствуют и приглашают,
не помня
зла», и чтобы видели они, что Катерина Ивановна и
не в такой доле привыкла жить.
— За то, что вы выдумали мучения. Я
не выдумывала их, они случились, и я наслаждаюсь тем, что уж прошли, а вы готовили их и наслаждались заранее. Вы —
злой! за это я вас и упрекала. Потом… в письме вашем играют
мысль, чувство… вы жили эту ночь и утро
не по-своему, а как хотел, чтоб вы жили, ваш друг и я, — это во-вторых; наконец, в-третьих…
И они проводят какую-нибудь
мысль, направление, в которое сами
не верят, которое делает
зло; и всё это направление есть только средство иметь казенный дом и столько-то жалованья.
Мысли его растекались по двум линиям: думая о женщине, он в то же время пытался дать себе отчет в своем отношении к Степану Кутузову. Третья встреча с этим человеком заставила Клима понять, что Кутузов возбуждает в нем чувствования слишком противоречивые. «Кутузовщина», грубоватые шуточки, уверенность в неоспоримости исповедуемой истины и еще многое — антипатично, но прямодушие Кутузова, его сознание своей свободы приятно в нем и даже возбуждает зависть к нему, притом
не злую зависть.
— В нашей воле отойти ото
зла и творить благо. Среди хаотических
мыслей Льва Толстого есть одна христиански правильная: отрекись от себя и от темных дел мира сего! Возьми в руки плуг и,
не озираясь, иди, работай на борозде, отведенной тебе судьбою. Наш хлебопашец, кормилец наш, покорно следует…
— Я — читала, —
не сразу отозвалась девушка. — Но, видите ли: слишком обнаженные слова
не доходят до моей души. Помните у Тютчева: «
Мысль изреченная есть ложь». Для меня Метерлинк более философ, чем этот грубый и
злой немец. Пропетое слово глубже, значительней сказанного. Согласитесь, что только величайшее искусство — музыка — способна коснуться глубин души.
— Он, как Толстой, ищет веры, а
не истины. Свободно
мыслить о истине можно лишь тогда, когда мир опустошен: убери из него все — все вещи, явления и все твои желания, кроме одного: познать
мысль в ее сущности. Они оба
мыслят о человеке, о боге, добре и
зле, а это — лишь точки отправления на поиски вечной, все решающей истины…
И
не то странно,
не то было бы дивно, что Бог в самом деле существует, но то дивно, что такая
мысль —
мысль о необходимости Бога — могла залезть в голову такому дикому и
злому животному, как человек, до того она свята, до того она трогательна, до того премудра и до того она делает честь человеку.
— Стой, Ракитка! — вскочила вдруг Грушенька, — молчите вы оба. Теперь я все скажу: ты, Алеша, молчи, потому что от твоих таких слов меня стыд берет, потому что я
злая, а
не добрая, — вот я какая. А ты, Ракитка, молчи потому, что ты лжешь. Была такая подлая
мысль, что хотела его проглотить, а теперь ты лжешь, теперь вовсе
не то… и чтоб я тебя больше совсем
не слыхала, Ракитка! — Все это Грушенька проговорила с необыкновенным волнением.
—
Не принуждайте себя: de grace, faites ce qu’il vous plaira. [о, пожалуйста, поступайте, как вам будет угодно (фр.).] Теперь я знаю ваш образ
мыслей, я уверена (она сделала ударение на этих словах), что вы хотите… и только свет… и
злые языки…
Он боялся, что когда придет к Лопуховым после ученого разговора с своим другом, то несколько опростоволосится: или покраснеет от волнения, когда в первый раз взглянет на Веру Павловну, или слишком заметно будет избегать смотреть на нее, или что-нибудь такое; нет, он остался и имел полное право остаться доволен собою за минуту встречи с ней: приятная дружеская улыбка человека, который рад, что возвращается к старым приятелям, от которых должен был оторваться на несколько времени, спокойный взгляд, бойкий и беззаботный разговор человека,
не имеющего на душе никаких
мыслей, кроме тех, которые беспечно говорит он, — если бы вы были самая
злая сплетница и смотрели на него с величайшим желанием найти что-нибудь
не так, вы все-таки
не увидели бы в нем ничего другого, кроме как человека, который очень рад, что может, от нечего делать, приятно убить вечер в обществе хороших знакомых.
Но были минуты, когда я отвергал Бога, были мучительные минуты, когда мне приходило в голову, что, может быть, Бог
зол, а
не добр,
злее меня, грешного человека, и эти тяжелые
мысли питались ортодоксальными богословскими доктринами, судебным учением об искуплении, учением об аде и многим другим.
«Для „общечеловека“, для citoyen’a, — писал Михайловский, — для человека, вкусившего плодов общечеловеческого древа познания добра и
зла,
не может быть ничего соблазнительнее свободы политики, свободы совести, слова, устного и печатного, свободы обмена
мыслей и пр.
— Я
не выставляю подсудимого каким-то идеальным человеком, — говорил Веревкин. — Нет, это самый обыкновенный смертный,
не чуждый общих слабостей… Но он попал в скверную историю, которая походила на игру кошки с мышкой. Будь на месте Колпаковой другая женщина, тогда Бахарев
не сидел бы на скамье подсудимых! Вот главная
мысль, которая должна лечь в основание вердикта присяжных. Закон карает
злую волю и бесповоротную испорченность, а здесь мы имеем дело с несчастным случаем, от которого никто
не застрахован.
Не слыхивала Дарья Сергевна от Красноглазихи слова неласкового,
не видывала от нее взгляда неприветливого, а стало ей сдаваться, что мастерица
зло на нее
мыслит.
— Когда дух святый снидет на тебя, душа твоя и тело обратятся в ничто, — сказала Катенька. — Ни тело тогда
не чувствует, ни душа. Нет ни
мыслей, ни памяти, ни воли, ни добра, ни
зла, ни разума, ни безумия… Ты паришь тогда в небесных кругах, и нет слов рассказать про такое блаженство…
Не испытавши, невозможно его понять… Одно слово — соединенье с Богом. В самом раю нет радостей и наслажденья больше тех, какие чувствуешь, когда дух святый озарит твою душу.
Всегда, сколько ни помнила себя Лиза, жила она по добру и по правде, никогда ее сердце
не бывало причастно ни вражде, ни
злой ненависти, и вдруг в ту самую минуту, что обещала ей столько счастья и радостей, лукавый дух сомненья тлетворным дыханьем возмутил ее
мысли, распалил душу злобой, поработил ее и чувства, и волю, и разум.
Господина Меркулова до сей поры я нигде
не видал, да ежели и довелось бы столкнуться с ним, так полагаю, что он
зло на меня
мыслит большое за то, что в прошедшем году в Царицыне по вашему приказанию намеревался его обделать.
— Добро пожаловать!.. Милости просим!.. — радушно проговорил Михайло Васильич Алексею, когда тот, помолившись иконам, кланялся ему, Арине Васильевне и всему семейству. — Значит, добрый человек — прямо к чаю!.. — промолвил голова. —
Зла, значит,
не мыслит.
И много и долго размышляла Настя про
злую судьбу свою, про свою долю несчастную. Стоит в молельной, перебирает рукой шитую бисером и золотом лестовку, а сама все про беду свою думает, все враг Алешка на ум лезет. Гонит Настя прочь докучные
мысли про лиходея,
не хочет вспоминать про губителя, а он тут как тут…
— Никогда
не таила от тебя я
мыслей своих, — тихо, с едва заметной грустью молвила Фленушка. — Всегда говорила, что в мужья ты мне
не годишься… Разве
не сказывала я тебе, что буду женой
злой, неугодливой? Нешто
не говорила, что такова уж я на свет уродилась, что никогда
не бывать мне кроткой, покорной женой? Нешто
не говорила, что у нас с тобой будет один конец — либо сама петлю на шею, либо тебе отравы дам?..
Но предприимчивую злобу
Он крепко в сердце затаил.
«В бессильной горести, ко гробу
Теперь он
мысли устремил.
Он
зла Мазепе
не желает;
Всему виновна дочь одна.
Но он и дочери прощает:
Пусть богу даст ответ она,
Покрыв семью свою позором,
Забыв и небо, и закон...
Через несколько дней из округа пришла телеграмма: немедленно устранить Кранца от преподавания. В большую перемену немец вышел из гимназии, чтобы более туда
не возвращаться. Зеленый и
злой, он быстро шел по улице,
не глядя по сторонам, весь поглощенный злобными
мыслями, а за ним шла гурьба учеников, точно стая собачонок за затравленным, но все еще опасным волком.
Никогда
не надо делать человека, даже в
мыслях, участником
зла, а тем более грязи.
Вся трудность для нас —
мыслить об этом, почему мы тут должны пребывать в docta ignorantia, — связана с тем, что
злые не могут быть приведены к добру в посюстороннем смысле слова, в смысле, возникшем после грехопадения и разделения добра и
зла.
Когда Вестермарк говорит, что нравственные эмоции возникли из ressentiment, он высказывает интересную социально-психологическую
мысль, которая находит себе подтверждение в современной психопатологии, но это
не имеет никакого отношения к проблеме добра и
зла, возникновению нравственного различения и оценки.
Егор Егорыч ничего
не мог разобрать: Людмила, Москва, любовь Людмилы к Ченцову, Орел, Кавказ — все это перемешалось в его уме, и прежде всего ему представился вопрос, правда или нет то, что говорил ему Крапчик, и он хоть кричал на того и сердился, но в то же время в глубине души его шевелилось, что это
не совсем невозможно, ибо Егору Егорычу самому пришло в голову нечто подобное, когда он услыхал от Антипа Ильича об отъезде Рыжовых и племянника из губернского города; но все-таки, как истый оптимист, будучи более склонен воображать людей в лучшем свете, чем они были на самом деле, Егор Егорыч поспешил отклонить от себя эту
злую мысль и почти вслух пробормотал: «Конечно, неправда, и доказательство тому, что, если бы существовало что-нибудь между Ченцовым и Людмилой, он
не ускакал бы на Кавказ, а оставался бы около нее».
По чувствуемой
мысли дуэта можно было понять, что тщетно
злым и настойчивым басом укорял хитрый хан Амалат-Бека, называл его изменников, трусом, грозил кораном; Амалат-Бек, тенор, с ужасом отрицался от того, что ему советовал хан, и умолял
не возлагать на него подобной миссии.
Не шевелясь,
не мигая глазами, без сил и
мысли, мать стояла точно в тяжелом сне, раздавленная страхом и жалостью. В голове у нее, как шмели, жужжали обиженные, угрюмые и
злые крики людей, дрожал голос станового, шуршали чьи-то шепоты…
Платя дань веку, вы видели в Грозном проявление божьего гнева и сносили его терпеливо; но вы шли прямою дорогой,
не бояся ни опалы, ни смерти; и жизнь ваша
не прошла даром, ибо ничто на свете
не пропадает, и каждое дело, и каждое слово, и каждая
мысль вырастает, как древо; и многое доброе и
злое, что как загадочное явление существует поныне в русской жизни, таит свои корни в глубоких и темных недрах минувшего.
Видя, что он имеет дело
не с «
злым духом», а с человеком, у Фаддея мелькнула
мысль, что купец повредился умом, и он опрометью бросился из людской, где лежала больная с мертвым ребенком, к барыне.
В индийском законе сказано так: как верно то, что зимою бывает холодно, а летом тепло, так же верно и то, что
злому человеку бывает дурно, а доброму хорошо. Пусть никто
не входит в ссору, хотя бы он и был обижен и страдал, пусть
не оскорбляет никого ни делом, ни словом, ни
мыслью. Всё это лишает человека истинного блага.
Всё во власти неба, кроме нашего желания служить богу или себе. Нам нельзя мешать птицам пролетать над нашею головою, но мы властны
не давать им на ней гнездиться. Точно так же нельзя нам возбранить дурным
мыслям промелькать в голове нашей, но в нашей власти
не давать им свить себе там гнездо, чтобы высиживать и выводить
злые поступки.
Для того, чтобы
не делать
злых дел, мало того, чтобы удерживаться от самых дел, надо научиться удерживаться от
злых разговоров, а главное — удерживаться от
злых мыслей.
Слово — выражение
мысли,
мысль — проявление божеской силы, и потому слово должно соответствовать тому, что оно выражает. Оно может быть безразлично, но
не может и
не должно быть выражением
зла.
— «А ну, как отпечатают?!» Эта
мысль приводила его в содрогание: если отпечатают, тогда в журнальном мире погибла его репутация, тогда эти канальи Фрумкины сделают, что и статей его, пожалуй, принимать
не станут; тогда по всем кружкам, по всем знакомым и незнакомым, по всем союзникам, друзьям и врагам самое имя его эти Фрумкины пронесут, яко
зол глагол.
Эти разговоры под плачущий плеск воды, шлепанье мокрых тряпок, на дне оврага, в грязной щели, которую даже зимний снег
не мог прикрыть своим чистым покровом, эти бесстыдные,
злые беседы о тайном, о том, откуда все племена и народы, вызывали у меня пугливое отвращение, отталкивая
мысль и чувство в сторону от «романов», назойливо окружавших меня; с понятием о «романе» у меня прочно связалось представление о грязной, распутной истории.
— А чтоб он знал, какие у тебя вредные
мысли; надо, чтоб он тебя учил; кому тебя поучить, кроме хозяина? Я
не со
зла говорю ему, а по моей жалости к тебе. Парнишка ты
не глупый, а в башке у тебя бес мутит. Украдь — я смолчу, к девкам ходи — тоже смолчу, и выпьешь —
не скажу! А про дерзости твои всегда передам хозяину, так и знай…
«Страстям поработив души своей достоинства», она была бессильна, когда страсть диктовала ей бесчестные
мысли, но она
не любила
зла для
зла: она только
не пренебрегала им как орудием, и
не могла остановиться.
Русские светские критики, очевидно
не зная всего того, что было сделано по разработке вопроса о непротивлении
злу, и даже иногда как будто предполагая, что это я лично выдумал правило непротивления
злу насилием, нападали на самую
мысль, опровергая, извращая ее и с большим жаром выставляя аргументы, давным-давно уже со всех сторон разобранные и опровергнутые, доказывали, что человек непременно должен (насилием) защищать всех обиженных и угнетенных и что поэтому учение о непротивлении
злу насилием есть учение безнравственное.
«Это пройдет, конечно, пройдет со временем, — думал князь Сергей Сергеевич. —
Не может же она
не рассудить, что у него
не было в данном случае никакого желания, ни даже
мысли причинить ей
зло. Она ведь знает, как он любит ее, знает, что он готов пожертвовать для нее жизнью. Разорвать отношения только вследствие этой сумасбродной
мысли — это было бы сумасшествием».
Эти другие мухи точно понимали эти
злые мысли и умирали сотнями. Даже
не умирали, а точно засыпали. С каждым днем их делалось все меньше и меньше, так что совершенно было
не нужно ни отравленных бумажек, ни стеклянных мухоловок. Но нашей Мухе и этого было мало: ей хотелось остаться совершенно одной. Подумайте, какая прелесть — пять комнат, и всего одна муха!..
«Может быть, — мелькнуло у меня в
мыслях, — бросив уроки в институте, он должен будет бедствовать… может быть, у него больная жена… много детей, которые его любят и ценят и для которых он
не злой вампир-учитель, а добрый, любимый папа. И для этих детей, вследствие его ухода из института, наступит нужда, может быть, нищета… голод».
Илья слушал спор, песню, хохот, но всё это падало куда-то мимо него и
не будило в нём
мысли. Пред ним во тьме плавало худое, горбоносое лицо помощника частного пристава, на лице этом блестели
злые глаза и двигались рыжие усы. Он смотрел на это лицо и всё крепче стискивал зубы. Но песня за стеной росла, певцы воодушевлялись, их голоса звучали смелее и громче, жалобные звуки нашли дорогу в грудь Ильи и коснулись там ледяного кома злобы и обиды.
Среди
злых, ненавистных моих товарищей каторжников я
не замечал хороших людей, людей способных и
мыслить и чувствовать, несмотря на всю отвратительную кору, покрывавшую их снаружи.
«Вдруг за сердце, слышу, укусила фаланга, злое-то насекомое, понимаешь? Обмерил я ее глазом. От меня, клопа и подлеца, она вся зависит, вся, вся кругом, и с душой, и с телом. Очерчена. Эта
мысль,
мысль фаланги, до такой степени захватила мне сердце, что оно чуть
не истекло от одного томления… Взглянул я на девицу, и захотелось мне подлейшую, поросячью, купеческую штучку выкинуть: поглядеть это на нее с насмешкой и тут же огорошить ее с интонацией, с какою только купчик умеет сказать...
Не дожидаясь ответа Фомы, он сорвал со стены несколько листов газеты и, продолжая бегать по комнате, стал читать ему. Он рычал, взвизгивал, смеялся, оскаливал зубы и был похож на
злую собаку, которая рвется с цепи в бессильной ярости.
Не улавливая
мысли в творениях товарища, Фома чувствовал их дерзкую смелость, ядовитую насмешку, горячую злобу, и ему было так приятно, точно его в жаркой бане вениками парили…
Конечно, с нашей стороны это очень большая добродетель, и мы имеем-таки право утешать себя
мыслью, что дальше от властности — дальше от
зла; но ведь вопрос
не о тех добродетелях, которые отрицательным путем очень легко достаются, а о той скуке, о тех жизненных неудобствах, которые составляют естественное последствие всякой страдательной добродетели.
И-идет старец по-о-о до-ро-о-оге-е!..
Черноризец до по широ-о-окой!..
Навстречу ему сам Господь Бог:
«О чем ты, старче, слезно плачешь?
Да и о чем ты возрыдаешь?» —
«Как мне, старцу, жить да
не плакать:
Одолели меня
злые мысли...